У одних (преимущественно у современных представителей «религиозно-исторической» школы в протестантизме) это сближение делается чересчур внешне и тенденциозно, а другими столь же тенденциозно затушевывается; религиозно осмысленное сравнительное изучение культов есть одна из задач, настоятельно вытекающих из правильного
понимания природы религиозного процесса в язычестве.» [«Знаете, что когда вы были язычниками — έθνη, то ходили к безгласным идолам так, как бы вели вас — ως αν ήγεσθε άπαγόμενοι» (1 Кор.
Неточные совпадения
Есть два
понимания трансцендентного: или Бог, как трансцендирование моей ограниченности, или как таинственная, актуальная бесконечность, предполагающая отчужденность человеческой
природы, ее внебожественность.
Ибо сверху донизу, т. е. от небесных сущностей до низших тел этого мира, всякий порядок
природы постольку приближается к божественной ясности, проникает как
понимание в сокрытое [Впрочем, по Эриугене, «и небесные силы необходимо несвободны от незнания, и им остаются неведомы тайны божественной мудрости» (II, стр.28).].
То или иное
понимание космического зла и влияния первородного греха имеет бесконечную важность для учения о
природе нашего спасения, ибо в нем предрешается вопрос о Богоматери и боговоплощении.
Когда такому келейно-общественному искусству противопоставляется идеал искусства «соборного», то при этом имеется в виду отнюдь не новая форма эстетического коллективизма, или дальнейшая ступень социализации искусства, но совсем иное
понимание его
природы и задач.
Это представляет интерес для
понимания противоречивости человеческой
природы вообще.
Есть два
понимания общества: или общество понимается как
природа, или общество понимается как дух.
Во внутреннее существо
природы, в творческую связь вещей научное знание не проникает, оно обходится без такого
понимания причинности.
Понимание же любви к ближнему как средства для спасения души есть величайшее извращение
природы любви, непонимание любви.
Шекспир, Достоевский, Л. Толстой, Стендаль, Пруст гораздо больше дают для
понимания человеческой
природы, чем академические философы и ученые — психологи и социологи.
Такого рода антропология совсем не раскрывает учения об образе и подобии Божьем в человеке и может быть источником натуралистического
понимания человеческой
природы.
Старое теологическое
понимание того, что такое
природа, связано было с различением природного и сверхприродного,
природы и благодати.
Статистическое
понимание закона ограничивает власть детерминизма над
природой.
Два процесса необходимы, когда ставится тема пола и любви-эроса: внешнее освобождение от гнета и рабства общества и авторитарного
понимания семьи и внутренняя аскеза, без которой человек делается рабом самого себя и своей низшей
природы.
Такое
понимание человеческой
природы не соответствовало бы идее Творца, принижало бы богоподобное достоинство человека.
Такое пассивное
понимание человеческой
природы делает человека существом недостойным боговоплощения.
Предполагалось, что учение Христа передается людям не как всякая другая истина, а особенным, сверхъестественным способом, так что истинность
понимания учения доказывается не соответственностью передаваемого с требованиями разума и всей
природы человека, а чудесностью передачи, служащей непререкаемым доказательством истинности
понимания. Возникло это предположение из непонимания, и последствием его была невозможность
понимания.
Смысл тот, что история,
природа человека и бог показывают нам, что, пока будут два человека и между ними хлеб, деньги и женщина, — будет война. То есть, что никакой прогресс не приведет людей к тому, чтобы они сдвинулись с дикого
понимания жизни, при котором без драки невозможно разделить хлеб, деньги (очень хороши тут деньги) и женщину.
Держась новозаветного
понимания духа, Тареев считает, что дух не есть вторая или третья составная часть человеческой
природы, а есть божественное начало в человеке.
Но Джентиле имеет несомненную заслугу в выяснении различия между духом и
природой и в активно-динамическом
понимании духа.
Спиритуализация в
понимании духа должна признать, что дух в другом смысле реален, чем все объективированное в мысли и в
природе.
С каким удовольствием я проверял свои описания
природы по лучшим картинам, сравнивал, исправлял и постепенно доходил до
понимания этого захватывающего чувства
природы.
Ясно, что дело тут не в том или ином
понимании жизни и божества, а в чем-то гораздо более существенном и изначальном, — в невероятном обнищании человеческой
природы и, что еще страшнее, в спокойном примирении человека со своим убожеством.
Он не устоял против жизни, против властолюбивых инстинктов своей
природы. Но полный ли он отступник? Отрекся ли он от последнего луча той правды, которую человек с душой может хранить в себе в каком угодно общественном положении? Сострадание к темной массе, обиженной судьбою, великодушие, вкус к добру, терпимое
понимание молодых увлечений, — разве все это умерло в нем?
Он опередил свой век в истинном
понимании значения романа, он предупредил Гоголя со всею новейшею натуральною школою — в простом безыскусственном изображении
природы и русского быта.